Фарфор

В январе 1962 года семья Медовников готовилась к свадьбе моего будущего отца Питера Медовника с его невестой Кэтлин. План церемонии был составлен, приглашения друзьям разосланы, советы насчет религиозной стороны брака между евреем и католичкой поступали нескончаемым потоком, нервы были напряжены до предела, свободная любовь то дозволялась, то не дозволялась, но с подарками для молодоженов давно уже было все решено. Одним из этих подарков был чайный сервиз из костяного фарфора.
Сервиз в большом деревянном ящике доставили из универмага «Харродз» в дом моих родителей. Как только чашки и блюдца появились на свет из опилочной перины, их тут же вымыли и поставили сушиться на полочку над раковиной. Оттуда они впервые взглянули на свой новый дом: пустую, зато просторную кухню в пригороде Лондона.

Одна из чашек соскользнула с полки прямо на пол, однако вместо того чтобы разбиться, она, к вящей радости счастливой парочки, отскочила от линолеума. Те удивленно переглянулись, решив, что это хороший знак. Так оно и оказалось: чашки служили им всю их совместную жизнь. На фотографии, сделанной пятьдесят лет спустя, вы видите единственный выживший из того сервиза предмет.
Поначалу фарфоровым чашкам приходилось делить место в шкафу с деревянными чашками, которые привезла из Ирландии моя будущая мама. Должно быть, это приводило их в ужас. Разумеется, дерево, красивый природный материал, обладает особой грубоватой привлекательностью. Его простота и органичность притягательны для страстных поклонников сельской жизни. Однако же отстоять преимущества дерева в качестве сосуда для питья едва ли возможно. У такой посуды сильный деревянный привкус, и она быстро вбирает ароматические вещества, искажая вкус очередного напитка.
Металлические чашки в то время тоже болтались на кухне. По всей видимости, раньше они были частью походного набора и оказались на кухне только потому, что у молодоженов было нечем их заменить. Но для чаепития металл лишь немногим лучше дерева. Каждый день мы кладем в рот металлические столовые приборы, предпочитая металл другим материалам из-за его твердости и прочности, благодаря которой ложки и вилки тонкие и гладкие и при этом не гнутся и не ломаются. Что самое главное, по их блеску и гладкости можно безошибочно определить, насколько хорошо их помыли после того, как они побывали у кого-то во рту. Но металл слишком хорошо проводит тепло, чтобы использовать его для горячих напитков. Еще он издает громкий лязг – звук, который не очень-то гармонирует с изысканным вкусом и ароматом чая.
Когда родились мы с братьями, в хозяйстве прибавилось несколько пластиковых чашек. Как и большинство предметов, сделанных специально для детей, они разноцветные и очень прочные, что отлично подходит к тем напиткам, которые в них наливают, – фруктовым, более сладким, чем чай. Вообще-то ощущения от мягкого пластика во рту – тепло, комфорт и безопасность. Такие чашки выглядят забавно и мило, в них словно отражается само детство. Логично, если бы пластиковые стаканчики для сока, повзрослев, превращались в крепкие, твердые и изящные чайные чашки из керамики. Но, к сожалению, они умирают еще в юности – ультрафиолетовые лучи разрушают их изнутри. Каждый пикник стоит пластиковому стаканчику нескольких лет жизни. В конце концов они желтеют, становятся хрупкими, а затем разваливаются на части.
А вот фарфор невосприимчив к ультрафиолетовым лучам и воздействию химикатов. Кроме того, он, как никакой другой материал, не боится царапин. Масла, жиры и большинство красок просто отскакивают от него. Танины, содержащиеся в чае, и некоторые другие вещества все же прилипают к чашке, но их легко отчистить кислотой или отбеливателем. В результате фарфор долго выглядит как новый. На самом деле, если бы не трещина от кромки до ручки да не темный таниновый налет, эта фарфоровая чашка выглядела бы практически так же, как и пятьдесят лет назад. Не много найдется вещей, о которых можно сказать то же самое. Казалось бы, экономнее пить чай из бумажных стаканчиков, ведь бумага относится к перерабатываемым ресурсам. Однако необходимость воскового покрытия для защиты от влаги убивает это преимущество. Посмотрите на фарфор – вот где реальная экономия.
Если даже оставить в стороне практические соображения, общество клеймит позором любой материал для изготовления чайных чашек, кроме фарфора, будь то бумага, пластик, металл или еще что-то другое. Чаепитие означает гораздо большее, чем поглощение жидкости. Это социальный ритуал и торжество неких идеалов. Фарфоровые чашки – необходимая деталь этого ритуала, и, следовательно, должны присутствовать в любом цивилизованном доме.
История о том, как фарфор достиг столь высокого статуса, восходит к далеким временам, когда еще не было ни бумаги, ни пластика, ни стекла, ни даже металла. Когда-то кусок найденной на берегу реки глины уронили в костер и подметили, что там она изменилась до неузнаваемости. Глина не просто высохла, произошло что-то еще, из-за чего она превратилась в новый твердый и прочный материал, почти неотличимый от камня. Из него можно было делать сосуды для сбора и хранения зерна и воды, без которых земледелие и оседлая жизнь едва ли были возможны, равно как и цивилизация в том виде, в каком мы знаем ее сегодня. Примерно через десять тысяч лет эти сосуды стали тем, что мы называем горшками, а незатейливая керамика этого типа – «гончарными изделиями».
И все же эта первая керамика не во всем походила на камень. Она была хрупкой, ломкой, тусклой и пористой (на микроуровне поверхность ее была сплошь в дырах). Терракота и фаянс – современные родственники древней керамики. Они привлекают простотой изготовления, однако ужасно непрочны. Не раз бывало, что я ставил в духовку терракотовое блюдо (обычно я покупал их в отпуске), чтобы приготовить запеканку, а через час обнаруживал, что оно треснуло и подтекает. Казалось бы, духовка – самое безопасное место для керамики, ведь ее и делают в печи, однако терракота часто разрушается именно в духовке. Причина в том, что жидкость попадает в поры, расширяется при нагревании и превращается в пар. Из-за этого внутри поры образуются микротрещины, которые в конце концов соединяются, подобно речным притокам, и выходят на поверхность, что означает конец не только посуде, но зачастую и самому кушанью.
В отличие от металлов, пластика или стекла, керамику нельзя расплавить и вновь отлить в форме. Вернее, у нас просто нет такого материала, который смог бы выдержать температуру, необходимую, чтобы удержать подобную жидкость – расплавленную глину. Керамика создана из той же материи, что и горы, скалы и камни, которые в жидком состоянии – в виде лавы и магмы – заполняют недра Земли. Однако даже если бы лаву можно было извлечь и залить в форму, она никогда бы не стала прочной керамикой – по крайней мере, мы бы ее не узнали и чашка из нее бы не вышла. Вулканическая порода, пористая, с массой дефектов – вот что получилось бы. Так называемые магматические породы формируются миллионы лет в земной коре в условиях постоянного жара и высокого давления. Создание искусственного аналога подразумевает либо химическую реакцию (как в случае с цементом и бетоном), либо, как в гончарном деле, нагревание глины в печи, но не чтобы расплавить ее, а, наоборот, чтобы использовать преимущества весьма необычного свойства кристаллов.
Глина – это смесь стертых в пыль минералов и воды. Подобно песку, минеральная пыль является результатом разрушительного воздействия ветра и воды на горную породу, фактически это крошечные кристаллики. Глина часто откладывается в руслах рек: минералы, смытые дождями со склонов гор, оседают на дне в виде мягкой густой массы. Типы глины различаются в зависимости от минерального состава. Кристаллы терракоты, например, состоят из смеси кварца, глинозема (оксида алюминия) и оксида железа, который придает ей кирпичный цвет.
При нагревании первым делом испаряется жидкость – остается подобие песчаного замка из миниатюрных кристалликов с дырками на месте воды. Но при высокой температуре происходит нечто особенное: атомы перепрыгивают на соседний кристалл и обратно. Впрочем, не все возвращаются в исходную позицию, и постепенно между кристаллами выстраиваются своеобразные мостики из атомов. Когда количество таких мостиков достигает нескольких миллиардов, скопление кристаллов принимает вид единой сплошной массы.
Происходит это по той же причине, по которой два химических вещества вступают в реакцию: хотя электроны каждого атома внутри кристалликов образуют устойчивую химическую связь с соседями – они, так сказать, заняты, – однако по краям и на поверхности кристалла имеются незанятые «бесхозные» электроны, у которых нет пары, – своего рода свободные концы. По этой причине атомы кристалла стремятся занять положение внутри, а не снаружи. Можно и по-другому сказать: атомы, которые оказались на поверхности, непостоянны, свободны и склонны к перемене мест, едва им представится такая возможность.

В холодных кристаллах у атомов, как правило, не хватает энергии сменить позицию. Однако при достаточно высокой температуре они способны к передвижению и начинают перегруппировку таким образом, чтобы как можно меньше атомов оказалось на поверхности кристалла; вследствие этого сама поверхность уменьшается. Они меняют форму кристалла, стягивая пустоты, чтобы плотнее прижаться друг к другу и сэкономить место. Медленно, но верно скопление крошечных кристаллов становится единой массой. Это не чудо, но это чудесно.
Все это, разумеется, лишь теория, однако химический состав некоторых видов глин значительно облегчает этот процесс. Преимущество терракотовой глины заключается в том, что ее легко добыть, а процессы трансформации происходят при относительно низких температурах – например, при температуре горения в обычном костре или простой дровяной печи. Это означает, что для создания терракотовых изделий требуется совсем немного технических познаний и умений. Целые города и поселки построены из этого материала – обычный кирпич, по сути, является терракотой. Однако терракотовая керамика страдает серьезным недостатком: она никогда не избавится от дырок и не станет по-настоящему плотной. Кирпичам это не вредит, им достаточно обладать средней крепостью – ведь с того момента, как их скрепляют бетоном, они не подвергаются ни резким температурным перепадам, ни сильным ударам. Однако для чашек или мисок с тонкими стенками это катастрофа, поскольку от них ждут выносливости перед любыми кухонными невзгодами. Но однажды их терпению приходит предел: слабый удар – и поры дают трещины, которые неумолимо растут.
Проблему хрупкости и пористости удалось решить восточным гончарам. Они догадались, что если обработать глиняное изделие особой золой, то во время обжига с внешней стороны горшка образуется стеклянное покрытие, глазурь, которая закрывает поры. Варьируя состав и распределение глазури, горшки можно было раскрашивать и декорировать. Так неожиданно был открыт не только способ защиты от влаги, но целый эстетический мир.
Сейчас нередко можно встретить глазурованные изделия из глины. И, конечно, ее много на моей кухне: симпатичная, легко отмываемая от грязи керамическая плитка покрывает часть стены вокруг раковины и столешницы. Ею облицованы ванные комнаты и туалеты. Узорчатая фигурная плитка, которой выложены полы, стены и даже целые здания, – характерный элемент архитектуры Ближнего и Среднего Востока и арабских стран.
Но хотя глазурь защищает обожженную глину от влаги, она не спасает внутреннюю пористую поверхность керамики, подверженную трещинам в первую очередь. Поэтому керамическая плитка в общем и целом остается весьма хрупкой, как и глазурованные терракотовые чашки и миски. Эту проблему также решили на Востоке, в Китае, попутно создав совершенно новый тип керамики.
Две тысячи лет назад гончары династии Хань стали примешивать к глине различные минералы, которые едва ли можно было найти в реке. Одной из таких добавок был белый минерал каолин. Почему решили использовать его, никто не знает. Возможно, из чисто познавательного интереса, а возможно, просто понравился цвет.
Несомненно, были испробованы все варианты смесей; в конце концов додумались смешать каолин и несколько ингредиентов, например кварц и полевой шпат. Получилась белая глина, которая при обжиге превращалась в красивую белую керамику. В отличие от других известных типов глины, с каолином в печи при нагреве до невероятной отметки в 1300 °C происходило нечто странное. Глина превращалась в твердую массу – белую керамику – с почти идеальной, гладкой, как вода, поверхностью. Это были простые в техническом исполнении предметы, но мир не видел красивее. К тому же они были прочнее любых других керамических изделий: чашки и миски из тончайшего, почти как бумага, материала были неуязвимы для трещин. Тонкие стенки пропускали свет. Это был фарфор. Прочность и одновременно легкость, изящество и необычайная гладкость – это сильное заявление. Вскоре фарфор стал атрибутом императорской династии, воплощением ее мощи, богатства и утонченного эстетического вкуса. Было у фарфора и другое значение: символ счастливого союза технического мастерства и художественной выразительности. Ведь чтобы смешать минералы в точной пропорции, а также построить высокотемпературные печи для обжига, нужны были глубокие познания и хорошие навыки. Изначально предмет гордости, фарфор со временем стал знаком отличия династии Хань, воплощением ее совершенства. С тех пор в китайской истории с каждой императорской династией связан особый вид императорского фарфора.
Правители выставляли керамику напоказ, украшая дворцы прекраснейшими вазами и церемониальными чашами. Но чтобы высокие гости могли по достоинству оценить прозрачность и легкость нового материала, они должны были не только видеть его, но и ощущать. Тут пригодилась чайная церемония. Подача гостю напитка в фарфоровой чашечке говорила не только о знакомстве хозяина с последними техническими достижениями, но также о его благородном воспитании. Со временем она превратилась в официальный ритуал.
Торговцы с Ближнего Востока и Запада сразу поняли, что китайскому фарфору цены нет, настолько он превосходил все другие виды керамики. Предметом экспорта стал не только сам фарфор, но и чайная церемония – посол китайской культуры во всем мире, везде принятый с восторгом. Европейцы в то время все еще пили из деревянных, оловянных, серебряных и глиняных чашек. Фарфор стал зримым доказательством того, как далеко вперед шагнули китайские технологии. Обладание фарфоровым чайным сервизом и возможность угощать гостей лучшим китайским чаем сразу же наделяли хозяина особым статусом. Торговля фарфором, или, иначе, белым золотом, или просто china, процветала.
В Европе многие понимали, что собственное производство фарфора сулит сказочные богатства. Но ни один человек не приблизился к этой цели, даже шпионы не смогли раздобыть секрет, ревниво оберегаемый китайцами. Европейский фарфор появился лишь спустя пятьсот лет, когда некто по имени Иоганн Фридрих Бёттгер был брошен в тюрьму приказом короля Саксонии, обещавшего ему жизнь в обмен на открытие фарфора.
Бёттгер был алхимиком. В 1704 году его принудили работать в крепости под началом коменданта фон Чирнгауза. Вместе они должны были систематически ставить опыты с минералами белого цвета. Поворот наметился, когда в местных краях обнаружили каолин. Как только печь раскалили до необходимой температуры, ученые открыли то, что было известно китайцам за тысячу лет до них.
Бёттгер не подавал чай в новых чашках. Факт создания фарфора он предпочел доказать иначе: вынув чашку из раскаленной добела печи, где она только что проходила обжиг при 1350 °C, и тут же утопив ее в ведре с водой. Большинство изделий из керамики немедленно растрескались бы от термического шока, глина и вовсе бы взорвалась. Однако сила и крепость фарфора были так велики, что он остался цел и невредим. Король щедро наградил Бёттгера и фон Чирнгауза, ведь изобретение фарфора должно было принести ему неслыханное богатство.
После этого ученые и гончары по всей Европе начали проводить опыты, чтобы разгадать тайну фарфора. Континент наводнили промышленные шпионы, однако прошло целых пятьдесят лет, прежде чем британцы вывели на рынок так называемый английский твердый фарфор, изготовленный из местных ингредиентов. Из этого материала был сделан тот самый чайный сервиз, подаренный моим родителям на свадьбу. В 1962 году, когда семья Медовников объявила о свадьбе, шахтеры Корнуолла, должно быть, отправились в путь, как делали каждое утро на протяжении двухсот лет, по холмам, поросшим папоротником, изрытым карьерами и облепленным водяными мельницами, к карьеру возле деревни Тревиско выкапывать редкую белую глину каолин. На севере в гранитном руднике другие шахтеры тем временем добывали слюду, полевой шпат и кварц. В графствах Стаффордшир, Чешир, Дербишир, Лестершир, Уорикшир, Вустершир и Шропшир пасли скотину, кости которой потом сожгли и смололи в муку. Все эти ингредиенты отправили в Сток-он-Трент в Стаффордшире, где однажды зимой был рожден чайный сервиз для моей семьи.
В это время года городок наверняка был окутан густым смогом от сотен кирпичных печей для обжига и сушки, сложенных в форме бутылок, – печей, которые сделали из Стокон-Трента родину британского гончарного производства. В те дни смог имел отчетливый серный и слабый кислотный запах. Возможно, как это было и в 1987 году, когда я там жил, облака висели до того низко, что дым из труб смешивался с ними и город казался нереальным, будто во сне. В фабричных цехах нагретый печами воздух был теплым, сухим и уютным. Тянулись ряды скамей и механических станков, за которыми мужчины и женщины трудились над всевозможными изделиями из керамики, в основном тарелками, чайными блюдцами и, конечно же, чашками. Работа кипела, все вокруг дышало усердием и сосредоточенностью. И все было вылеплено из одного вещества. Оно было главным ингредиентом и всюду оставляло свой отпечаток. На всем оседал белый порошок – смесь минералов и костяной золы.
Сам по себе он довольно невзрачный. В него добавили воду, и получилась глина с консистенцией как у сдобного теста, однако и она, похоже, мало на что годилась. Женщина на фабрике «Веджвуд» вручную разлила ее в формочки, как она делала всю свою жизнь. Потом руки мастера быстро придали тесту форму чашек на гончарном круге, а после чашки, хрупкие и влажные, совсем слабенькие, как недоношенные дети, поставили на поднос. Они могли бы высохнуть естественным путем, затем просесть, растрескаться и развалиться на части, как если бы были сделаны из обычной глины. Но вместо этого их быстро унесли в другую часть фабрики.
Там человек с большими грубыми пальцами и невероятной сноровкой быстро соорудил капсулу для обжига из огнеупорной глины (то есть способной выдержать высокие температуры и потому вместить другую глину во время обжига) и поставил в нее все чашки. Потом их аккуратно расставили по местам, чтобы они не соприкасались, и запечатали капсулу куском огнеупорной глины. Внутри капсулы с чашками, все еще влажными и непрочными, было темно, холодно и сыро.
На следующий день капсулу вместе с пятьюстами другими осторожно поместили в одну из бутылкообразных печей для обжига. Заполнив печь, ее запечатали герметичной крышкой и разожгли уголь. Защищенные капсулой от дыма и копоти, чашки сохранили первоначальную белизну и медленно высохли при постоянном нагреве в течение дня, пока из них не испарилась вся влага. И вот он, хрупкий миг рождения. Чашки совсем беспомощны и беззащитны – кучки цепляющихся друг за друга минеральных кристаллов, не связанные никакой клейкой субстанцией. Но капсула защищает их от мощного воздействия раскаленного воздуха и дыма, которое в противном случае разнесло бы чашки на куски.
Температура все выше, идет трансформация минеральных кристаллов. Атомы прыгают от одного кристалла к другому, образуя мостики и превращая всю внутреннюю структуру чашки в цельную твердую массу.
А когда температура поднимается еще выше, до 1300 °C, и печь раскаляется добела, приходит черед волшебству: некоторые атомы, снующие между кристаллами, превращаются в поток жидкого стекла. Сейчас они в основном твердые, но частично уже перешли в жидкое состояние. Жидкое стекло течет, словно кровь по венам. Оно заполняет мельчайшие поры между кристаллами и сплошь покрывает поверхность. Фарфоровые чашки, в отличие от чашек из большинства других видов керамики, знают, что такое свобода от изъянов.
Понадобилось два дня, чтобы печь для обжига остыла до такой степени, чтобы ее можно было открыть, однако чашки еще нельзя вынуть – они слишком горячи. Но целая команда крепких и сильных мужчин, черных от копоти, одетых в три слоя шерстяных толстовок и курток, все же вытаскивают их из печи. Несколько капсул во время обжига растрескались, открыв чашки дыму и огню, – весьма печальный конец. Однако будущие чашки семьи Медовников в целости и сохранности, надежно спрятаны в капсуле (утробе, если продолжать аналогию с младенцем). Эту капсулу вскрыли с большой осторожностью, и чашки появились на свет – полностью созревший твердый костяной фарфор, весьма необычный на вид. Их осмотрели на предмет дефектов, и затем – последняя проверка – каждая получила от мастера щелчок, словно новорожденный младенец – ободряющий шлепок по попе.
Звонкость – верный знак качества. Если внутри есть поры, которые в раскаленном добела состоянии не были заполнены жидким стеклом, они поглотят некоторое количество звука и не дадут ему резонировать. Такая чашка издает глухой звук. Но чашка без единой поры будет звенеть и звенеть. Звон известил мир о рождении чашек для семьи Медовников. Щелкните по терракотовой чашке, и вы практически ничего не услышите, в лучшем случае раздастся глухой звук. Но оттого что в моей фарфоровой чашке нет ни единой поры или какого-либо дефекта, она сохранила свою чудесную изящную форму, хотя выглядит тонкой и просвечивает, как бумага. Даже спустя пятьдесят лет в ее звоне слышатся сила и жизнестойкость.
Эти чашки в семье Медовников берегли для особых случаев. В них подавали чай, когда моя бабушка по материнской линии приехала из Ирландии посмотреть на новый дом своей дочки. Они были на столе, когда вся семья собралась, чтобы отпраздновать рождение первого сына четы Медовников Шона, и в 1977 году, когда соседей пригласили на серебряную свадьбу, а дядя Алан тайком пил водку из фарфоровой чашки и потом упал на клумбу. Их доставали на Рождество, когда дедушка Медовник от души чихнул над праздничным столом, ломившимся от кушаний. Поднялась такая суматоха, что одну из чашек смахнули со стола, и она разбилась. Они присутствовали на свадьбе каждого из сыновей, кроме Шона, который вместе с невестой с прыгнул с парашютом на Гавайях, и церемония прошла на пляже. Чашки были ценным подарком и видели только торжественную часть жизни Медовников. Их доставали, когда нужно было произвести впечатление. Они никогда не участвовали в повседневной жизни: в них не приносили чай в постель, или к садовой ограде, или мальчишкам, играющим в футбол. Эти домашние случаи – в компетенции обычных фаянсовых или глиняных кружек невысокого качества. У этих толстые стенки – тонкие из этого хрупкого материала не получатся. Дешевые, забавные, нестандартной формы и размера, они создавали ощущение домашнего уюта. Чай, который из них пьют, тоже дешевый и бодрящий. Рожденный в Китае, чай стал национальным напитком англичан. Впрочем, здесь у него другая роль, чем при дворе династии Хань, где нужно было демонстрировать богатство и утонченность. В Англии вместо заварки используют, как правило, чайные пакетики со смесью самых дешевых сортов. Нам нравится темно-коричневый насыщенный цвет напитка, который ассоциируется у нас с хорошим чаем. Но, по правде говоря, у нашей смеси более слабый вкус в сравнении с очищенными сортами. Мы пьем чай с молоком, чтобы сгладить горький привкус и почувствовать уют и теплоту в холодные дождливые дни. Это простой чай, без претензий на утонченность, особенно когда его пьют из кружки.
Фарфоровая чашка, из которой я пью чай у себя на крыше, – последняя из свадебного сервиза, подаренного моим родителям. С тех пор многое изменилось, и молодожены теперь не обязаны держать дома чайный сервиз, потому что об изысканности и благородстве больше не судят по хорошему фарфору и чаю. Фарфору пришлось заново доказывать свое право на место под солнцем, утверждая себя в качестве современного функционального материала. На свадьбу и сейчас дарят фарфор – обычно простые белые тарелки и даже кружки, симпатичные, но, что гораздо важнее, пригодные для мытья в посудомоечной машине.
Я знаю, что этот ежедневный чай из свадебной чашки семьи Медовников положит конец ее существованию. Каждый раз, когда чай наполняет ее, жар вызывает напряжение, что приводит к появлению трещин, в то время как тяжесть налитого чая разрывает еще несколько связей между атомами. Мало-помалу трещина расползается, съедая чашку изнутри, словно маленький червяк. Однажды она просто развалится на части. Возможно, не стоит использовать ее в быту, чтобы сохранить память о свадьбе моих родителей. Однако мне нравится думать, что всякий раз, когда я пью чай из этой чашки, я произношу тост во славу их любви, а для чего еще, собственно говоря, предназначена эта чашка?