Игемоны

Игемонами можно было бы называть сталинских наместников в советских провинциях — прокуроров, секретарей обкомов-крайкомов, испрашивающих дополнительные лимиты на «первую категорию», то есть на аресты тех, кто заранее был предназначен для расстрельных статей. А Сталин был никакой не игемон, а Величество, и попадись мой булгаковед Марку- Крысобою, тот бы ему, врезав кнутом, приказал: «Императора-Вождя называть — Величество. Других слов не говорить!» Как уже упоминалось, существовал закон об оскорблении величества, по которому, как и в Римской империи, карали смертью. Вспомним хотя бы Мандельштама, оскорбившего лично Сталина своим «кремлевским горцем», или Пильняка, обвинившего его — фактически впрямую — в убийстве Фрунзе, или даже косвенно насолившего Буденному своей «Конармией» Бабеля — Буденный-то был со Сталиным на ты и даже называл его подпольной кличкой — Коба. Разве не ясно, что «игемон» это вовсе не император, а только прокуратор, что далеко не одно и то же.


Император своей тенью мелькает в романе несколько раз — как видение Пилату, как напоминание Каифы, как тост, произносимый тем же Пилатом, когда они ужинают вместе с Афранием перед тем, как тот получил распоряжение зарезать Иуду: «За нас, за тебя кесарь, отец римлян, самый дорогой и лучший из людей!..» Характерно, что слова «самый дорогой и лучший из людей» советская цензура изъяла, дабы не напоминать советским людям о недавнем прошлом, когда эти слова повторялись на каждом шагу при любом упоминании «вождя народов». Это было настолько еще свежо, что серьезный исследователь Игорь Бэлза в одной из своих статей постарался отвести этот тост подальше от нашего бытия, чтобы, не дай Бог, не пало на Булгакова подозрение в антисоветизме...
Вот что пишет Бэлза: «...тост прокуратора вызвал по меньшей мере странные комментарии некоторых „советологов“, пытавшихся и пытающихся извратить облик Булгакова как советского писателя... Такого рода попытки могут свидетельствовать либо о явно клеветнических намерениях, либо о заслуживающем сожаления полном незнании эпохи, в которую происходит действие романа...» А действие романа, между прочим, происходит, как мы уже знаем, одновременно в обеих эпохах. И Бэлза призывает нас воспринимать слова тоста Пилата как простую официальную формулу, «весьма сдержанно звучащую в ту эпоху». Но в нашу-то эпоху эти слова звучали совсем не сдержанно, а наоборот — взахлеб! И зачем бы Булгакову вставлять в свой роман эту римскую формулу? А ведь он ничего просто так не делал в своем творчестве, все имело высший, глубочайший смысл...
И вслед за этими рассуждениями Бэлза формулирует еще один постулат: «Собственно говоря, именно с этого момента начинается трагедия Пилата, которую автор романа, изобилующего психологическими обобщениями, трактует как трагедию пробудившейся совести...» Вот с этим хочется поспорить. Если совесть в нем проснется, то значительно позже, а сейчас, давая Афранию приказ убить Иуду из Кириафа, он просто хочет сорвать на нем злобу за собственную трусость и малодушие, а заодно и отомстить Кайфе за свое унижение. Впрочем, мы об этом уже говорили.
Любопытная деталь — Пилат неоднократно коротко потирает руки, и только в первом случае он «руки потер, как бы обмывая их» — перед утверждением смертного приговора Иешуа, а потом, когда поручает зарезать Иуду, ни о каком обмывании речи не идет, потирать же руки можно и от удовольствия. Вообще же к пробуждению совести у Пилата следует отнестись весьма осторожно: пример с Иешуа — единичный, а скольких людей в Иудее за время своего наместничества он подверг мучительной казни, сколько восстаний против римского владычества было потоплено в крови? И не потому ли Булгаков в завершающую роман фразу добавляет слово жестокий, отчего ее звучание становится более суровым: «жестокий пятый прокуратор Иудеи всадник Понтий Пилат»...
Восхваления великих заслуг великого вождя и учителя подкреплялись у нас ссылками на великие же свершения и успехи в социалистическом строительстве, не упоминая при этом о том, какой ценой эти успехи достигались с помощью пилатчины. Частный пример — успехи Советского Союза в космических программах. Да, мы первыми запустили спутник, да, мы первыми запустили в космос человека, но чтобы обнаружить истоки, надо заглянуть в те годы, когда Генеральный Конструктор — за этим титулом так долго прятали Сергея Павловича Королева — сидел на Колыме в шарашке и хлебал баланду из алюминиевой миски оловянной ложкой, а его коллега Вернер фон Браун в немецком исследовательском ракетном центре в Пенемюнде создавал в идеальных условиях свою ракету Фау-2, которая уже в середине войны начала бить по Лондону. Когда же война закончилась, и фон Браун начал работать на американцев, а нам достались второстепенные немецкие специалисты-ракетчики, трудившиеся за глухим забором в Сухуми, началась игра в догонялки. Теперь-то и мы многое умеем, да денег у нас кот наплакал, и плачет он до сих пор, выплачивая миллиардные долги, оставшиеся нам от великих коммунистических свершений.
А какое великое разорение народного хозяйства, какие неисчислимые потери — людские и материальные — понесла страна вследствие великих же выселений целых четырнадцати народов, и едва не выселили пятнадцатый, да наркомнац вовремя был отправлен на тот свет. — может быть, и впрямь Господь Бог хранит свой народ?
Какой ущерб в науке, культуре, производстве понесла страна вследствие запрета принимать в вузы евреев! Моя однокашница, дипломированная медсестра с большим опытом работы, семь раз пыталась поступить в медицинский институт, пока ей не сказали открытым текстом: «И не думай, и не мысли...» И она, моя Рахиль, в результате подалась на историческую родину, где все стало получаться...
Тогда, в марте 1953-го, нависла реальная угроза пролонгации Холокоста в российском исполнении, да видно есть в истории какая-то высшая сила, наблюдающая за сохранением справедливости. Она же, видимо, не допустила и возврата пилатчины в новом варианте. А попытки такие были.
Вспоминается 21 декабря 1979 года, день рождения Сталина. В переходе на Библиотеку Ленина я увидел на самом, если можно так выразиться, людоходе, роскошную урну для мусора. Урна эта была битком набита свежими номерами газеты «Правда» со статьей, посвященной столетнему юбилею «великого вождя всех времен и народов». Их печатали целыми книгами, огромными тиражами. Правда, их уже никто не читал... И что интересно — ни до, ни после, ни вообще никогда на этом месте урны не бывало.
А потом была Перестройка неизвестно, правда, чего. Перестраивать надо было мозги, что, как известно, самый длительный процесс, а нам — невтерпеж... И в результате по сей день дефилируют по улицам и площадям люди из прошлого с портретами усатого мясника и его обожествленного предшественника, стучат в кастрюльки дамы в норковых шапочках и воротниках, размахивают красными тряпками дедули, отоваривавшиеся в закрытых «секциях», — вызывают на бой новоявленных быков, и бахвалятся, что за них голосует чуть ли не двадцать процентов населения, не желая видеть, что остальные восемьдесят их не хотят.
Стоит только присмотреться к их сомкнутым рядам, как сразу видишь, что по возрасту основная их масса как раз подходит под категорию тех пилатов, о которых мы говорили, и если сидели десятки миллионов, то сажать и стеречь их должны были многие сотни тысяч. Немало в этих рядах и алоизиев — тут тоже можно чуть-чуть посчитать: вспомним, что из этих же десятков миллионов 75-80 процентов были посажены по их доносам... Ну и шагают рядом с ними и те прагматики, что тоскуют по колбасе за два двадцать, которая им вполне заменяла и свободу слова, и вообще всякую свободу. Попробовали бы они тогда помаршировать вот так безвозбранно... Правда, следует признать, что среди них немало и представителей следующих поколений, но на этот случай у меня припасена походящая цитата: «Человек усваивает ту линию поведения, которая одобряется и поддерживается окружающими его людьми», и еще одна: «Говоря „поколение“, мы подразумеваем нечто неопределенное, — люди же рождаются не враз, а каждый — в свой день, по времени все это сдвинуто... для одного эта мораль вчерашняя, а для другого сегодняшняя».
А теперь самое время попрощаться с Пилатом и отпустить его, как отпустил его булгаковский Мастер. Отпустил и простил.
Но что значат слова: «Свободен! Свободен! Он ждет тебя!»?
Может быть, Мастер понимал, что его прощение еще не полное, и этого, им самим придуманного, а вернее, взятого из Истории героя должен еще простить тот, с кем он посылает его по лунной дороге? Должен простить Иешуа, не говоря уже о Том, за Кем главное право прощать, «Бог простит!» — говорит народ. А, может быть, это просто помилование после того, как он «отсидел» свой двадцативековой срок в этой безжизненной местности? И смогут ли они с Иешуа договориться? Ведь, несмотря на то, что оба знают латынь, греческий и арамейский, говорят они на разных языках. Один на языке Добра, другой
— Зла... И поймет ли Пилат — если за две тысячи лет еще не узнал и не понял, — кого он распял? И кто из них прав, Иешуа или Пилат? Вспомним их диалог, последними словами в котором были:
« — И настанет царство истины?
— Настанет, игемон, — убежденно ответил Иешуа.
— Оно никогда не настанет! — вдруг закричал Пилат таким страшным голосом, что Иешуа отшатнулся...»
И опять перед нами связь времен — одновременность действия в романе самого Булгакова: «Над черной бездной... загорелся необъятный город с царствующими над ним сверкающими идолами поверх пышно разросшегося за много тысяч лун сада...» и — «соткался в тылу недавно покинутый город с монастырскими пряничными башнями, с разбитым вдребезги солнцем в стекле...» А между ними Мастер и Маргарита, словно никаких двух тысячелетий в помине не было. И тут же по мановению руки Воланда погас Ершалаим, а вслед за ним исчезло сломанное солнце в московском стекле.
Так кто же из них был все-таки прав — Иешуа или Пилат? Ведь царство Истины еще так и не настало. Впрочем, прошло всего-то два тысячелетия, а это, по летоисчислению Воланда, — срок смехотворный...
2000—2003гг.